Оглавления тем: | Текущей; | Объемлющей. | Прочие любимые места в Интернете.


Провал в недра

Единый возбудитель множества болезней

Анатолий Вассерман

   Когда этот цикл заметок был уже близок к завершению, Егор Гайдар выпустил замечательную книгу «Гибель империи: уроки для современной России». Основные идеи книги столь близки к моим, что пришлось потратить изрядное время на её внимательное изучение.

   Прежде всего Егор Тимурович избавил меня от тяжких сомнений: включать ли обширные числовые данные, натолкнувшие меня на практически все нижеследующие рассуждения, в скромные журнальные заметки. В книге приведена столь подробная и разносторонняя статистика, что мне проще отослать заинтересованного читателя к ней. А ведь «Гибель империи» заслуживает доброжелательного внимания и по множеству других причин!

   Далее он указал мне на важность обстоятельства, доселе мною почти не учитываемого. Я исходил в основном из общего — хотя и не слишком известного — правила постепенного удешевления сырья. Он же отметил: на общую тенденцию накладываются весьма резкие колебания. Причём размах колебаний куда больше, чем следовало бы ожидать, исходя только из перемен спроса.

   Дело в том, что — как справедливо показывает Гайдар — добыча сырья требует изрядных и продолжительных капиталовложений. Из-за этого она не может расти так же быстро, как промышленный и бытовой спрос, чьи источники весьма разнообразны, а потому могут своим совместным действием порождать значительные темпы нарастания. Поэтому рост спроса уносит цены ввысь.

   Когда же спрос — то ли конъюнктурно, то ли на почве глубоких технологических преобразований — падает, добычу сырья трудно сворачивать тем же темпом. И цены рушатся так же стремительно, как ещё недавно росли.

   Так, 13-го сентября 1985-го обнародовано знаменитое — прозвучавшее похоронным колоколом над экономикой СССР — решение Саудовской Аравии прекратить искусственное поддержание высокой конъюнктуры нефтяного рынка. Его традиционно связывают со сговором арабских стран и СГА на почве противостояния советским войскам в Афганистане. Гайдар же обращает внимание на обстоятельство куда прозаичнее: к тому времени почти всё энергетическое и коммунальное хозяйство в Персидском заливе перешло на попутный (под землёй растворённый в нефти, а при добыче выделяющийся из неё) газ — свёртывание нефтедобычи угрожало немалыми бытовыми неурядицами.

   Из этого в свою очередь следует: последствия ориентации на сырьевой экспорт не просто пагубны в долгосрочной перспективе — в краткосрочных раскладах они буквально разрушительны. В самом деле, если конъюнктура может радикально измениться в одночасье, столь же скоротечны любые экономические расчёты, с нею связанные. Малейшее колебание — и вполне разумный план мгновенно станет разорительным. Может, правда, и скромный расчёт превратиться в золотое дно — но серьёзные инвесторы обычно не надеются на лучшее, а рассчитывают для безопасности на худший из возможных вариантов. Разве что откровенные спекулянты рискнут крупно играть на рынке страны, строящей своё счастье на нефти, меди или даже золоте.

   Но при всех этих существенных уточнениях основные идеи, вокруг которых я с давних пор (не только в данных заметках, но и в практике политического консультанта) строил свои рассуждения, остались не затронуты. Теперь я могу считать их подтверждёнными одним из несомненно сильнейших экономистов нынешней России. И излагать без особых сомнений.

   Чтобы читатели могли заранее решить, интересует ли их всё дальнейшее, вкратце изложу тезисы, кои намерен в следующих заметках развить подробно.

   Само по себе использование сырьевых ресурсовв — как и любых иных возможностей экономики — вполне разумно. Но монопольная роль этой опоры хозяйства пагубна, как и всякая монополия.

   Ключевые сложности российской хозяйственной жизни порождены ориентацией ведущих субъектов экономики на экспорт сырья.

   Ключевые сложности российской общественной жизни порождены ориентацией значительной части ведущих субъектов политики на экспорт сырья.

   Игнорирование российским административным аппаратом реальных потребностей отдельных граждан и хозяйствующих субъектов, доходящее порою до откровенного желания сократить как независимый бизнес, так и общую численность населения страны, порождено нежеланием допускать лишние рты к сравнительно скромной сырьевой кормушке.

   Примитивность поведения российских образованных слоёв в целом и отдельных общественных деятелей в частности, систематическая примитивизация образования, паралич науки, нежелание бороться за рынки сбыта продукции высоких технологий порождены стремлением сырьевого бизнеса охранить своё ведущее положение в стране, блокируя развитие конкурентов.

   Все перечисленные — и многие другие, слишком многочисленные для перечисления — сложности вызваны не чьей-то злой волей, а вполне объективными обстоятельствами. Поэтому их практически невозможно ни предотвратить, ни тем более отменить — ни доброй волей, ни силовым вмешательством.

   Обстоятельства, порождающие российскую сырьевую ориентацию со всеми её разрушительными последствиями, не остаются неизменны, но — напротив — меняются довольно часто (не реже раза в десятилетие) и довольно резко. Поэтому целесообразно заранее подготовиться к очередному такому изменению и, как только оно наступит, произвести заблаговременно подготовленные экономические и/или политические реорганизации — дабы следующий всплеск сырьевой конъюнктуры упал на не столь благоприятную для него, как сейчас, почву и соответственно не произвёл в российской жизни таких разрушительных перемен, какие проистекали из предыдущих сырьевых ударов по России.

Диагноз Илларионова

   24–26-го февраля 2006-го в алтайском курортном городке Белокуриха прошёл шестой международный экономический форум «Западная Сибирь: регион, экономика, инвестиции», неофициально названный «Сибирский Давос». Там собрались не только многочисленные деловые люди из Сибири и всей России. Присутствовали представители правительства России, известные отечественные и зарубежные эксперты по экономике. Не было, правда, никого от краевых властей — они предпочли держаться в стороне от неизбежных острых споров о приоритетах развития не только Алтайского края, но и всей страны.

   Воздержанность региональных чиновников следует признать благоразумной. Они хотя бы оказались непричастны к выступлению человека, многими недоброжелателями именуемого «скандально известным». Президент института экономического анализа, бывший советник по экономике президента Российской Федерации, Андрей Илларионов оценил перспективы развития российской экономики в высшей степени пессимистично.

   По его мнению, «политика развития» в том виде, в каком она существует в России, в перспективе обернётся весьма негативными последствиями. Она уже стала причиной тяжелейшего заболевания российской экономики, общества и политической системы. Для этого заболевания Илларионов предложил колоритное название «гарсавензимит» — аббревиатуру от нескольких заболеваний, которыми болели или болеют экономики разных государств.

   «Голландская болезнь» — сохранение высоких темпов инфляции, повышение реального курса рубля, структурные изменения в экономике, вызванные ростом цен на топливо.

   «Аргентинская болезнь» — попытка исправить структурные перекосы с помощью государственной промышленной политики.

   «Болезнь Саудовской Аравии» — во внешней политике России началось использование энергетического оружия в политических целях.

   «Венесуэльская болезнь» — политика массовой национализации и квазинационализации частной собственности.

   «Зимбабвийская болезнь» — уничтожение экономических и политических институтов современного цивилизованного общества.

   Вывод Илларионова пессимистичен. По его мнению, российская экономика в последние годы выглядела успешной исключительно благодаря благоприятным внешнеполитическим и экономическим факторам, и никаких заслуг правительства в этом нет.

   Рассуждения выглядят вполне основательно. Илларионову уже не раз удавалось подметить весьма убедительные закономерности, аналогии, тенденции. Увы, несмотря на гордое название созданного им института, его собственный анализ всего подмеченного убеждает куда меньше.

   Например, несколько лет назад он справедливо указал: темпы экономического роста, как правило, тем выше, чем меньше доля государственного бюджета в валовом национальном продукте. Но из этого бесспорного факта он делает выводы по принципу, от которого любой учебник логики предостерегает чеканной латынью: post hoc non est propter hoc («после этого» не значит «из-за этого»). Илларионов предлагает принудительно снизить расходы госбюджета, обещая немедленное ускорение российской экономики. Между тем низкие темпы развития и высокая доля государственных затрат (и растрат) — в основном лишь следствия одного и того же комплекса причин. Ясно, что устранение одного из следствий скорее всего практически никак не скажется на другом.

   Мне уже не раз приходилось отмечать подобные логические странности в трудах Илларионова. И уже давно я руководствуюсь правилом: считать приводимые Илларионовым факты достоверными, но изыскивать для них собственные объяснения, с авторскими же рассуждениями соглашаться, только если окажутся безуспешны все мои попытки изыскать под этими фактами более глубинные закономерности.

   Вот и в данном случае трудно поверить в один из ключевых элементов высказывания Илларионова — существование сразу пяти экономических болезней. Правда, и в медицине случается, что организм, ослабленный одной хворью, атакуют многие другие. Но куда чаще многочисленные расстройства — проявления единого заболевания. Так, классическая пятёрка calor, dolor, tumor, rubor et functiolesa (жар, боль, опухоль, краснота и расстройство функций) — не самостоятельные недуги, а приметы одного и того же воспаления. А, скажем, пышный букет болезней вроде хронической пневмонии, долго не заживающих язв на месте любых царапин и — в довершение ассортимента — злокачественной опухоли «саркома Капоши» произрастает из одного корня — синдрома приобретённого иммунодефицита (СПИД).

   Правда, Илларионов также считает названные им расстройства как-то связанными. Не зря он придумал для них общую аббревиатуру. Но в медицине синдром — т. е. совокупность симптомов — признаётся свидетельством самостоятельного заболевания, только когда установлена самостоятельная же общая причина всех компонентов этого синдрома.

   Строго говоря, выяснить причину удаётся далеко не всегда. Например, вирус иммунодефицита человека (ВИЧ) многие до сих пор считают не разрушителем механизмов иммунитета, а лишь свидетельством разрушения: мол, вирус так слаб, что при нормальной работе иммунитета не может размножаться, а заметен лишь на фоне СПИД.

   Тем не менее я попробую кратко описать каждую из названных Илларионовым экономических болезней и выявить то общее, что есть среди их источников. Это общее скорее всего и следует признать главной причиной всех очевидных недугов, поразивших российскую экономику.

   Зная же причину, можно устранить её, если это технически возможно, или хотя бы постараться компенсировать её действие. Описание способов борьбы с организатором и вдохновителем всех наших бед — самостоятельная (и достаточно сложная) задача. Но надеюсь, её удастся решить не слишком скучным для читателя способом.

Голландская болезнь

   Эту болезнь следует именовать нидерландской. Голландия — лишь одна из семи Соединённых Провинций, создавших — после долгой освободительной войны с Испанской империей — республику (а впоследствии королевство) Nieder Landen — низкие земли.

   Гордый смысл этого названия очевиден не каждому — даже из тех, кто в тех землях бывал и дивился тамошнему изобилию ветряных мельниц. Ведь не все знают: нидерландские ветряки движут в основном не мельничные жернова (в тех краях до недавнего времени родилось слишком мало зерна для такого изобилия мельниц), а насосы.

   Более половины страны лежит заметно ниже уровня моря. Ряды исполинских плотин, отделяющих осушённые земли от водной стихии, прорываются штормами довольно редко (в последний раз — уже добрых полвека назад). Но просачивание сквозь мельчайшие поры — как в самих плотинах, так и в грунте, на который они насыпаны — остановить невозможно. Вот и откачивают воду тысячи ветряков — благо недостатка в ветре, непрерывно дующем с моря, страна отродясь не испытывала.

   Бесчисленные крылья, вертящиеся на равнинах до самого горизонта — не просто милая экзотика, а свидетельство неудержимого упорства и редкостного трудолюбия нидерландцев.

   Казалось бы, столь работящему (и здравомыслящему — соседство с непрестанной опасностью не располагает к фантазиям) народу никакие экономические хвори не страшны. Но именно Нидерланды не раз являли миру клинически чистые образцы хозяйственных болезней.

   Одна из самых ранних — безудержное пьянство. Нидерланды исповедовали весьма строгую версию протестантизма. Эта строгость способствовала войне за независимость от испанских католиков. Но став единственной законной, конфессия на добрый век покончила с развлечениями. Пьянство было едва ли не единственным способом отдыха, не противоречащим канону. Русским купцам XIX века закон отводил на запои три недели в году. Нидерландский закон XVII века либеральнее: он признавал недействительной любую подпись под официальным (в том числе и финансовым) документом, поставленную после 15 часов — к этому времени любой благочестивый нидерландский негоциант был столь пьян, что легко подмахнул бы даже собственный смертный приговор.

   Одна из первых коммерческих пирамид — также нидерландское достижение.

   Спрос на новый экзотический цветок — тюльпан (его привезли с Ближнего Востока, и само название возникло оттого, что он напомнил европейцам тамошний пышный головной убор тюрбан) — подхлестнул его цену. Разнообразие генофонда тюльпана и лёгкость его мутаций открыли громадный простор селекционерам — и каждое новое достижение ввиду редкости ценилось вовсе неимоверно. В скором времени едва ли не каждый свободный гульден вкладывался в луковицы новых редких сортов тюльпана, ибо буквально на следующий день рост цен позволял выручить уже два–три гульдена.

   Пирамида растёт лишь до тех пор, пока вне её остаются люди, готовые поучаствовать в ней своими деньгами в надежде на выигрыш. Тогда этого ещё не знали. Когда пирамида, охватив все Нидерланды, рухнула, разорены оказались практически все: лёгкие доходы вкладывались в различные необязательные траты, и свободных денег не оказалось ни у кого в стране. Экономика королевства восстанавливалась несколько десятилетий.

   Впрочем, в столь глубокую историю экономисты обычно не ныряют. Нынче нидерландской болезнью зовут последствия лёгкой добычи дорогого сырья. В самих Нидерландах это случилось вскоре после Войны Судного дня (1973.10.06–24), когда арабские страны установили эмбарго на экспорт нефти в Европу и тем самым подняли цену нефти за облака.

   Нефтяное эмбарго я подробнее рассмотрю в связи с «болезнью Саудовской Аравии». Здесь же отмечу лишь: нефть в ту пору подорожала на порядок, а в некоторые моменты и на два. Месторождения, дотоле не используемые ввиду катастрофической сложности и дороговизны добычи — вроде континентального шельфа в Северном море или болот Самотлор в Тюменской области — в одночасье стали рентабельны. Рачительные нидерландцы, естественно, тут же развернули добычу нефти у своих берегов.

   Увы, рачительность сыграла с ними злую шутку. Рентабельность нефтедобычи стала многократно выше рентабельности любого иного производства в стране. Соответственно все доходы от нефти — и иные свободные средства — вкладывались только в нефтедобычу. Прочие же потребности стало выгоднее покрывать импортом, нежели собственным производством.

   Импорту способствовал и рост курса гульдена. Ведь за этой валютой стояли теперь не только товары, произведенные на скромной территории Нидерландов, но и грандиозные нефтяные потоки. Стало быть, за каждый гульден можно было приобрести куда больше, чем прежде.

   Зато экспорт из Нидерландов стал невыгоден. Марка, франк или песета, вырученные от продажи товаров местного производства, оборачивались меньшим, чем прежде, числом гульденов. И это дополнительно сокращало желание развивать собственное — не нефтяное — производство.

   Без производства развилась инфляция. Как ни прирастал курс гульдена — число гульденов внутри страны, вырученных за нефть, росло ещё быстрее. А общий объём потребления физически не мог расти с той же скоростью. Соответственно и цены росли.

   Через несколько лет вся экономика Нидерландов перестроилась на сырьевой лад. Кроме нефтедобычи, развивалась разве что сфера услуг — не повезёшь же квартиру к подметальщикам в Испанию! Промышленное — в том числе и высокотехнологичное сельскохозяйственное — производство почти заглохло.

   А ещё через несколько лет по закону Саймона (о нём подробно — далее) нефтяной рынок рухнул. Нидерланды вновь — как после тюльпанной лихорадки — на годы остались без свободных средств и жизнеспособных производств.

Аргентинская болезнь

   Отмеченная Илларионовым «попытка исправить структурные перекосы с помощью государственной промышленной политики» — далеко не единственная из множества болезней, связанных в сознании современных экономистов с заокеанской страной, ещё полтора века назад претендовавшей на первое место в мировом хозяйстве. Более того, по мнению большинства обозревателей, это даже далеко не главное аргентинское несчастье.

   В самом деле, большинству простых граждан куда известнее кризис, обрушившийся на Аргентину на рубеже тысячелетий. Разразился он внезапно. Ещё вчера страну ставили нам в пример, заслушивались лекциями тамошних руководителей экономических ведомств (от министерства торговли до государственного банка), прочили творцов аргентинского экономического чуда в главные консультанты последефолтной России… И вот уже на улицах Буэнос-Айреса толпы граждан, разгневанных утратой работы и сбережений, громят отделения банков и роскошные магазины, жгут автомобили (не только полицейские), перекрывают улицы, свергают министров и президентов.

   Причина была довольно очевидна. Но тогдашние СМИ редко называли её вслух, поскольку любому из расхожих политических убеждений противоречил какой-нибудь компонент этой причины.

   Аргентина строго соблюдала рекомендации Международного Валютного Фонда. Этот — крупнейший в мире — кредитор предоставляет займы на довольно стандартных условиях: приватизация как можно большей части экономики, сокращение налогов, отказ от любых форм вмешательства государства в хозяйственную деятельность.

   Условия в целом разумные. Частный владелец, впрямую заинтересованный в больших долгосрочных доходах, при прочих равных условиях добивается большей эффективности предприятия, чем чиновник, чьи доходы и устойчивость служебного положения зависят от чего угодно, только не от результатов собственной работы. По той же причине получатель дохода распорядится им в среднем разумнее, нежели чиновник, изымающий часть дохода в виде налога. А уж вмешательство чиновника в работу частного предприятия и вовсе оборачивается, как правило, такой катастрофической некомпетентностью, что дешевле откупиться (и это в свою очередь порождает коррупцию).

   Но МВФовские условия, хотя и необходимы для развития экономики, но далеко не достаточны (в частности, не гарантируют, что страна отыщет доходное место в международном разделении труда). И в любом случае выгода от них наступает далеко не сразу — «а кушать хочется всегда».

   МВФовские кредиты призваны покрыть неизбежные государственные расходы на тот период, пока экономика, освобождённая от чуткого казённого руководства, придёт в себя и заработает. Увы, по одному из законов Паркинсона «расходы растут с доходами». Получив в своё распоряжение дополнительные деньги, любой демократический лидер не удержится от соблазна истратить какую-то их долю на подкормку собственных избирателей — чтобы они, увидев быстрый и явный рост своего благосостояния, поддержали его политику.

   Аргентинские власти — не исключение. Тамошний уровень социальных расходов был в несколько раз выше среднего латиноамериканского уровня. Это, правда, тоже не слишком много: континент в целом небогат. Но достаточно, чтобы рядовые аргентинцы были благодарны своим демократически избранным вождям — и чтобы кредиты таяли куда быстрее, чем рассчитывали эксперты МВФ, согласуя условия их выдачи.

   Для покрытия кредитов уже не хватало регулярных доходов от экономики. Ведь она росла именно тем темпом, какой предсказали МВФовцы — а тратились деньги, вопреки их советам, куда быстрее. Приходилось занимать уже не только у МВФ, но и у коммерческих банков. До поры до времени те давали охотно — в расчёте как раз на благоприятные МВФовские прогнозы. Но в конце концов кредиторы разобрались в обстановке — и отказали в новых займах. Кредитная пирамида Аргентины рухнула — с очевидными последствиями.

   Казалось бы, при чём тут Илларионов? Ведь он предостерегает от совершенно иного аргентинского несчастья.

   Честно говоря, я просто воспользовался его словами как поводом, чтобы показать, сколь неочевидны бывают экономические взаимосвязи. Ведь у нас аргентинский бунт представляли свидетельством пагубности следования рекомендациям МВФ. На самом же деле он лишь доказал: исполнять только часть сложного комплекса взаимосвязанных мер куда опаснее, нежели действовать по всем правилам. И даже хуже, чем вовсе ничего не делать.

   Кстати, российские экономические руководители об этом всегда хорошо знали. В частности, многие меры, которые они сами сочли необходимыми для реанимации нашего хозяйства, были по их настоянию вписаны в условия предоставления МВФовских кредитов. Если какой-нибудь политик пытался нарушить ход оздоровления страны, его популизм пресекали уже не собственными рассуждениями наших экономистов, а ссылками на волю МВФ.

   Что же касается той «аргентинской болезни», которой возмущается Илларионов, то с ней — после рассказа о «нидерландской болезни» — всё очевидно. Если рынок сам приводит к структурному перекосу — исправить этот перекос без внерыночных мер невозможно. Надо либо ждать изменения самой конъюнктуры рынка, либо вмешиваться.

   Неумелый врач может и уморить больного. А жадный врач того и гляди искусственно затянет болезнь, чтобы подольше сохранить доступ к кошельку пациента. Но все эти перекосы не отменяют главного: к сожалению, случается, что без врачебной помощи не обойтись. И такая помощь — вовсе не самостоятельная болезнь, как следует из слов Илларионова. Это признак куда более сложного расстройства. И если бороться с врачами — расстройство только усилится. Бороться надо с тем, что заставило обратиться к лекарям экономики.

Болезнь Саудовской Аравии

   Ограничение экономических взаимоотношений — едва ли не самая распространённая в веках и странах форма политического давления. Счесть её болезнью не вправе даже человек, свято верующий: политика должна всецело подчиняться экономике.

   Известный журналист (и довольно удачливый политик) Владимир Ильич Ульянов справедливо учил: политика есть концентрированное выражение экономики. Но сам процесс концентрирования порождает, как положено по законам диалектики, переход количества в качество. У политики рождаются собственные интересы, далеко не во всём сводимые к экономике.

   Да и сама экономика порою требует многоходовых манёвров. Так, грамотный хозяйственник стремится повысить прибыль, но иной раз может торговать в убыток себе — чтобы привлечь новую клиентуру и/или разорить конкурентов.

   Естественно, амбиции надлежит соизмерять с возможностями.

   Наполеон Карлович Бонапарт пытался разорить Великобританию, запретив континентальной Европе торговать с нею. Британцам это не слишком мешало — владычица морей находила покупателей и на других континентах. А если надо было что-то продать именно европейцам — товар называли американским. Британцы даже создали за свои деньги несколько заокеанских заводов — чтобы при необходимости ставить на своих изделиях их клейма. Европа же всячески изворачивалась, чтобы обойти невыгодную ей блокаду. Несчастный для Наполеона восточный поход, после которого империя так и не оправилась, был задуман всего лишь как средство заставить Россию — вопреки интересам её собственных экспортёров — блюсти запрет на торговлю с Великобританией.

   Не принесла особого успеха и экономическая блокада Кубы. СГА — Соединённые Государства Америки (state означает государство — смысл Декларации Независимости как раз в том, что тринадцать британских колоний объявили себя самостоятельными государствами) — не учли: их главный в ту пору геополитический конкурент готов был покупать кубинский сахар даже в убыток себе, лишь бы завести базу поблизости от вражеского континента.

   Но неизбежные неудачи не умаляют значения экономического оружия.

   На 1973.10.06 выпал по иудейскому лунно-солнечному календарю Судный день. Десять дней после Нового года бог подводит итоги дел каждого человека и в судный день выносит всем приговоры на следующий год. По канону в этот день надлежит поститься и молиться, дабы приговор не был слишком суров.

   Даже из армии всех верующих распускают по домам — на молитвы. В укреплениях вдоль Суэцкого канала и на Голанских высотах остались крошечные патрули из приверженцев других религий. Поэтому египетские и сирийские войска без особого труда прорвались на крошечную израильскую территорию.

   Но малый размер — не только недостаток. Солдаты вернулись на фронт чуть ли не за день. Ещё через пару дней мобилизовались резервисты. А через неделю, остановив и окружив прорвавшихся, Армия Обороны Израиля перешла в контрнаступление. Что с учётом арабских политических (и вытекающих отсюда военных) традиций совершенно неизбежно.

   Тогда арабские страны, экспортирующие нефть, остановили экспорт «до тех пор, пока Израиль не вернётся на исходные рубежи». К СССР, традиционно поддерживавшему арабов (у них в ООН два десятка голосов, а у Израиля один), вынужденно присоединился весь западный мир. Израилю пришлось повернуть свои танковые колонны в сорока километрах от Каира и Дамаска и к 1973.10.24 действительно вернуться в укрепления.

   Политической цели — спасения от разгрома — арабы добились. Но за пару недель нефть подорожала на порядок. Арабы почувствовали вкус шальных денег. И договорились с прочими экспортёрами — ограничивать торговлю и впредь, чтобы удерживать высокую цену. Так политический манёвр принёс очевидную экономическую выгоду.

   Правда, экономика всё-таки первична. Через несколько лет по закону Саймона нефть вновь — невзирая на все сговоры экспортёров — стала дешеветь. Даже новый мощный политический ход — многолетняя война Ирака с Ираном — лишь немного оттянул обвал рынка.

   Впрочем, Саудовская Аравия сумела сыграть и на понижение — по классическому принципу «что не можешь уничтожить — возглавь». Резко нарастив экспорт, она обвалила рынок в одночасье.

   Для неё это было не слишком болезненно: издержки нефтедобычи на юге Аравийского полуострова низшие в мире. Зато конкуренты, чьи производственные расходы не в пример выше, изрядно пострадали.

   Особый удар пришёлся по СССР. К тому времени Союз, также привыкший безудержно тратить шальные нефтяные деньги, втянулся в войну, уже несколько веков бушующую между бесчисленными племенами, кланами и группировками в Афганистане. Как только поток нефтедолларов иссяк, турбина советской военной машины заглохла. А заодно и прочая экономика посыпалась.

   Впрочем, нефтяные несчастья СССР — предмет отдельной заметки. Здесь куда важнее отметить: сырьевой дубинкой пользовались не только арабы. Скажем, СГА в 1941-м организовали нефтяную (да в какой-то степени — и по многим другим видам сырья) блокаду Японии в тот момент, когда её экономика уже полностью перестроилась на военный лад. Если бы Япония отказалась от военных планов, она бы неизбежно разорилась при обратной перестройке. Вступив же в войну, она лишилась возможности дальнейшего расширения военного производства, ибо гражданская часть экономики была уже свёрнута. СГА, правда, понесли изрядные потери в начальной фазе войны. Но когда японские боевые возможности исчерпались, экономическое превосходство СГА — в том числе и в части доступа к сырью — оказалось решающим.

   Жаль, что у России сейчас нет внешнеполитических рычагов эффективнее нефтегазового. Но его использование — не преступление, а общепринятая норма. И уж во всяком случае не болезнь.

Венесуэльская болезнь

   «Политика массовой национализации и квазинационализации частной собственности», вызывающая негодование Илларионова, случалась далеко не единожды — и не только в Венесуэле. Например, в образцово капиталистической Великобритании лейбористы, придя к власти сразу после Второй Мировой войны, национализировали целые отрасли. Возможно, потому, что при послевоенном разорении не видели иного способа поддержать их существование.

   Правда, многократное повторение национализации позволило всесторонне изучить её практически неизбежные последствия. Сдержать их удаётся, разве что если государственное предприятие реально конкурирует с частными (как, например, Renault во Франции). Если же национализирована монополия — катастрофа неминуема.

   До поры до времени предприятие, щедро подпитанное казёнными — то есть для его менеджеров даровыми — деньгами, расширяется и процветает. Но рано (как правило) или поздно (если очень повезёт) качество работы ухудшается — ведь оценивают его теперь не столько потребители (своим трудовым рублём или фунтом), сколько чиновники разных рангов (чьи доходы и расходы если от чего и зависят, то уж точно не от работы подведомственных заведений).

   Вслед за качеством закономерно падает и количество. Его, правда, оценить заметно проще, чем качество. Так ведь и найти уважительные причины сокращения объёмов производства несложно. Тем более что главная из этих причин объективна. Потребители стараются заменить некачественные товары и услуги чем-нибудь более приемлемым.

   Наконец, казённая продукция дорожает: количество упало, а сократить число рабочих мест или зарплату на каждом из них не согласится ни демократически избранный чиновник (ему нужны голоса и на следующих выборах), ни тем паче диктатор (не имея внятных способов изучать общественное мнение, он опасается незримых течений).

   Если цену поднять не удаётся, изыскиваются иные способы поживиться из казённого котла. Ходорковский и Невзлин, купив на аукционе казённую нефтяную компанию ЮКОС, обнаружили: едва ли не каждый её администратор, начиная с уровня мастера, имел персональную скважину, доход из которой капал прямо в его кошелёк. Как только они покончили с этой формой хищений, прибыль компании выросла в несколько раз.

   Кстати, ЮКОС являет и другие примеры эффективности частного управления. Так, там внедрили новую компьютерную систему управления всеми скважинами и насосами. Даже создали самостоятельную компанию СибИнТек для разработки управляющих программ. Решив поставленные ЮКОСом задачи, СибИнТек ушёл на вольные хлеба. Несколько сот молодых сибиряков, изучив искусство программирования за нефтяные деньги, теперь зарабатывают благополучие собственными силами.

   Ходорковского ругали за само проведение аукциона по ЮКОСу: не допустив конкурентов к торгам, он отдал государству примерно триста миллионов долларов, а честный аукцион принёс бы, по экспертным оценкам, раза в три больше. Но когда государство решило изъять основу могущества олигарха, слишком увлёкшегося политикой (и на мой взгляд, далеко не безупречного в ней), акции ЮКОСа стоили десятки миллиардов. Правда, за это время и нефть подорожала чуть ли не впятеро, а значит, чистая — за вычетом издержек на добычу и транспортировку — прибыль выросла раз в десять. Но по меньшей мере три «крата» роста цены компании — следствие не выгодных внешних обстоятельств, а несомненной эффективности приватизации.

   Об ЮКОСе я говорю так подробно прежде всего потому, что компания — один из очень немногих примеров национализации в нынешней России. Правда, есть ещё Сибнефть, выкупленная по реальной цене. Но в её истории есть и пример неэффективной приватизации. Первый покупатель — Березовский — превосходный изобретатель схем ведения дел, но далеко не лучший организатор. А уж главный способ его деятельности — приватизация менеджмента, т. е. подкуп руководителей компаний, ему не принадлежащих — и вовсе годен только для работы с казёнными корпорациями (так, в правлении Общественного Российского Телевидения все представители государства дружно голосовали под диктовку Березовского). Не удивительно, что Абрамович — не столь изощрённый политик, но хороший управленец — выкупил Сибнефть у Березовского куда дешевле, чем продал государству.

   Других сколько-нибудь серьёзных случаев национализации в новейшей российской истории не заметно. Не зря Илларионов обвиняет власти ещё и в квазинационализации. Что это такое — сказать трудно. Именно поэтому оправдаться от столь расплывчатого обвинения практически невозможно.

   Вероятнее всего, Илларионов имеет в виду массовое вмешательство чиновников в хозяйственную жизнь. Формы вмешательства весьма разнообразны — и зачастую разнобезобразны. Мелочная регламентация того, что должен регулировать — изменением спроса — сам рынок. Нелепые и каждодневно усложняющиеся налоговые и таможенные правила. Принуждение к оплате властных затей — от посадки газонов до городских праздников — под лозунгом социальной ответственности бизнеса (хотя именно бизнес даёт местным властям налоги, в том числе и на все их затеи). Наконец, прямые поборы и взятки.

   Но всё это — ни в коей мере не национализация. Инициатива здесь исходит не от государства как целого. И интересы государства — пусть и превратно понятые — ни в коей мере не защищаются. Ибо нельзя путать интересы государства с интересами отдельных его чиновников. Так же как интересы страны — с интересами государства.

   Словом, национализации у нас пока далеко не так много, чтобы считать её болезнью. Оно и понятно. Доля сырья, добычей которого не слишком сложно распоряжаться, в нашем доходе пока явно меньше, чем в венесуэльском.

Зимбабвийская болезнь

   «Уничтожение экономических и политических институтов современного цивилизованного общества» — не просто болезнь, а явное преступление. Хотя зачастую и без заранее обдуманного намерения.

   Нынешний зимбабвийский диктатор Роберт Мугабе, похоже, не намеревался вернуть свою страну в первобытный строй. Просто у него был единственный способ расплатиться с бесчисленными партизанами и террористами, приведшими его к власти — как положено в наши дни, путём хорошо организованных демократических выборов: голоса белых фермеров, создавших в африканской пустыне и степи современное эффективное сельское хозяйство, ценились наравне с голосами аборигенов, доселе не знавших более вменяемого управления, чем пляски шамана и команды вождя. Западные фанатики демократии так и не поверили бывшим властям Южной Родезии, лучше знавшим местные обычаи. Международное сообщество сочло: победа лидера, обещающего раздать своим сторонникам все фермы, а их хозяев изгнать — меньшее зло, чем ограничение избирательных прав.

   Последствия очевидны. Партизаны, возможно, умели подчиняться командам. Но работать самостоятельно — да ещё в сельском хозяйстве, где нужно изучать все капризы не только переменчивой погоды, но и куда более переменчивого рынка — никто из них не обучен. А уж откровенные грабители, захватывающие фермы даже без официальных разрешений, и подавно хотят порыться не столько в земле, сколько в шкафах изгнанных хозяев.

   Страна, ещё недавно кормившая добрую половину Африки (да и в Европу продававшая немало дорогой экзотики), в считанные годы ввергнута в массовый голод. Его, естественно, объявили следствием саботажа всё тех же белых фермеров: мол, не догадались запасти продовольствие лет на десять вперёд — да и технику накопить, чтобы новым хозяевам было что ломать.

   Столь простое объяснение убедит не каждого. Мугабе рисковал на следующих выборах проиграть любому, кто внятно изложил бы избирателям его заслуги. Потому и пришлось сворачивать даже ту видимость демократии, по вине которой попал во власть он сам.

   Картина грустная. Но вписывается ли в неё нынешняя Россия?

   Путин пришёл к власти на выборах, цивилизованных по всем мировым стандартам. Как непосредственный участник предыдущей — думской — предвыборной кампании, заверяю: антипутинские силы располагали тогда куда большей административной и агитационной мощью, нежели его сторонники. Даже эффектный жест Ельцина, уступившего ему престол, ничего не гарантировал: собственный ельцинский рейтинг умелые пропагандисты давно опустили ниже любого плинтуса. Путин победил собственными — и, конечно, своих политтехнологов — усилиями. О его противниках же скажу лишь, как в классическом анекдоте о даме, пошедшей в музыкальный конкурс по протекции: ей не хватило одного голоса — её собственного.

   Вторые выборы Путин выиграл «за явным преимуществом». Слишком очевидна была популярность президента. Ветераны вроде Жириновского с Зюгановым вовсе не соревновались, дабы не терять остатки репутации политических тяжеловесов, а выставили дублёров. Прочие кандидаты явно хотели не победы, но только рекламы за казённый счёт.

   Хозяйственные успехи Путина не чета зимбабвийским. Правда, основная их доля порождена рекордно выгодной сырьевой конъюнктурой: со всеми поправками на инфляцию нефть сейчас едва ли дешевле, чем в разгар войны Ирака с Ираном или накануне «Бури в пустыне». Но всё же следует признать: очередной экономической удачей мы распоряжаемся ощутимо умнее, нежели, к примеру, в брежневские годы — тогда шальные нефтедоллары частью проели (что сейчас помнится как блаженная эпоха застоя), частью растратили на поддержание нескольких десятков правителей, включая откровенных людоедов, только за их красивые обещания идти по пути социализма. Увы, сырьевое счастье не бывает долговечно. Но хоть сегодня у Путина нет причин опасаться мести оголодавших подданных — значит, и демократия ему не так опасна, как Мугабе.

   Конечно, многие российские чиновники склонны к грабежу немногим меньше ветеранов Мугабе. Но Путина скорее всего выручит российская поговорка «не страшен царь, а страшен псарь». Ельцину приписали ответственность даже за многие деяния, совершённые явно против его воли. Путина же народ считает не виновным ни в каких преступлениях и ошибках даже тех, кого назначал лично он, ни с кем не деля ответственность.

   Разумеется, весь авторитет Путин постарается использовать для поддержки будущего преемника — как Ельцин когда-то поддержал его. Учитывая разницу рейтингов, поддержка скорее всего станет эффективнее ельцинской. Но традициям демократии это никоим образом не противоречит. Рейган в 1988-м поддержал Буша, Клинтон в 2000-м — Гора. Рейгану повезло, ставка Клинтона не сыграла — но никто не усомнился в их демократизме.

   А вот свободы слова при Путине и впрямь стало куда меньше, чем при Ельцине. Да и многие общественные организации потеряли былую вольность манёвра. Но, честно говоря, чего-то подобного и следовало ожидать. Свобода действовать возможна только вместе с ответственностью за последствия действий. В первые годы любой революции механизмы, обеспечивающие ответственность, всегда нарушены. Это порождает иллюзию вседозволенности. Зато потом приходится ответить каждому, за всё и сразу.

   Замечу: все эти уважаемые звенья общества нужны прежде всего для контроля за властями — а заодно и друг за другом. Но про взаимоконтроль они, увы, давно позабыли. Власть же в условиях примитивной сырьевой экономики нуждается в минимуме надзора. Его и нынешние остатки свобод обеспечат.

   Итак, зимбабвийская болезнь у нас если и есть, то в легчайшей форме. И причин для обострения не предвидится.

Сырое величие

   Диагноз, поставленный Илларионовым, следует признать заметно преувеличенным. Названные им экономические болезни или проявляются в России в минимальной степени, или вообще не могут быть признаны болезнями, а являют собою лишь неугодные Илларионову (как и многим другим политикам, сделавшим демократию своей профессией) общепринятые нормы.

   Единственное серьёзное исключение из общей пристойной картины — нидерландская болезнь. Доля сырья в российском валовом продукте и впрямь велика. И что ещё хуже — фактически отсутствуют не только планы снижения этой доли, но и отчётливое понимание, почему её необходимо снижать.

   Более того, многие отечественные политики считают сырьевое изобилие главным козырем страны. Даже президент провозгласил одной из первоочередных задач превращение России в великую энергетическую державу.

   Между тем ещё ни одна держава не стала — и даже не осталась — великой исключительно благодаря экспорту сырья.

   Спикер британского парламента доселе сидит на мешке с овечьей шерстью — символе основы экономического могущества Англии. Страна и впрямь несколько веков развивала экспорт шерсти. Но экономическое могущество пришло, когда власть разрешила экспортировать не сырую шерсть, а только продукты её переработки — пряжу и ткань. Самый же бурный рост британской промышленности начался как раз тогда, когда прядильные и ткацкие фабрики, натренировавшись на местном сырье, перешли на импортное — хлопок.

   Главным экспортёром хлопка — а заодно и табака — добрый век были некоторые британские колонии, ставшие потом южными субъектами федерации Соединённых Государств Америки. Основная масса рабов из Африки вывезена за океан для работы на табачных и хлопковых плантациях. Вирджинский табак — и нынче обязательный компонент любого приличного сорта курева, кроме разве что сигар. Да и египетский хлопок (не говоря уж о коротковолокнистом среднеазиатском — из него пристойную ткань сделаешь разве что вручную) заметно уступает американскому по технологическим возможностям.

   Словом, все предпосылки для превращения юга СГА в великую сырьевую державу были налицо. Вдобавок основные вооружённые силы и военные запасы базировались на юге — для противостояния индейцам и Мексике. Когда юг федерации ради сохранения привычного — основанного на рабстве — образа жизни объявил в 1861-м об отделении от севера и преобразовании в конфедерацию, оставалось только гадать, когда южный президент Джефферсон Дэвис примет капитуляцию северного президента Абрахама Линколна {в английской фонетике нет различения мягких и твёрдых звуков — соответственно и написания вроде «Линкольн», «Фальстаф» или «Черчилль» бессмысленны}.

   Победил север. Для начала его флот блокировал экспорт южных товаров и импорт военного снаряжения — а собственное промышленное производство руками неопытных рабов не организуешь. Южане покрыли старый пароход бронёй, неуязвимой для тогдашних пушек, дабы уничтожить северный флот — северяне за считанные недели построили (по проекту местного шведа инженера Эриксона) принципиально новый броненосец (с малым надводным бортом и сверхмощными пушками во вращающейся башне) и загнали южное чудо-оружие обратно в базу. Наконец, север перевооружил свою армию казнозарядными — по тому времени рекордно скорострельными — винтовками. Разгром юга к 1865-му оказался поистине делом техники.

   Правда, ныне СГА — вопреки собственному былому опыту — придают сырью, мягко говоря, изрядно преувеличенное значение. Скажем, их политика в районе Персидского залива всецело обусловлена желанием полностью контролировать тамошние — крупнейшие в мире — залежи нефти. Да и внутри страны на углеводородной почве творится немало чудес. Так, нынешний президент с момента воцарения добивается неограниченной добычи в Арктическом заповеднике, на чём уже потерял немалую часть своей репутации.

   Но американцы активничают вокруг сырья в основном при правлении республиканцев — более консервативной из двух основных партий. Демократы больше внимания уделяют промышленности, а в последнее время — и технологиям повыше: так, Интернет развился в основном при президенте Клинтоне под прямым надзором вице-президента Гора. Нынешнюю же галопирующую нефтяную конъюнктуру многие эксперты прямо связывают с тем, что основные капиталы президента Буша и вице-президента Чейни вложены в компании, торгующие ближневосточной нефтью: взаимопроникновение бизнеса и политики началось не в России.

   Кроме того, СГА заботятся о поставках зарубежной нефти в основном из военных соображений. Внутриамериканские залежи — весьма немалые, хотя и уступающие не только саудовским, но и российским — считаются резервом на случай большой войны, всерьёз угрожающей морским перевозкам, или очередной блокады вроде последствий Войны Судного дня. Крупнейшие промыслы на основной территории СГА — прежде всего в Оклахоме и Техасе — хотя и законсервированы, но могут возобновить добычу в считанные дни. Но в мирное время стратегические резервы не тратят.

   Прочие — неэнергетические — виды сырья СГА также предпочитают закупать за рубежом, хотя и располагают немалыми собственными ресурсами. Собственно, по числу элементов таблицы Менделеева, рентабельно извлекаемых из собственных недр, СГА уступают разве что СССР (а нынешнюю Россию, пожалуй, даже несколько превосходят).

   Как видим, СГА и сегодня вполне могли бы стать великой сырьевой — и даже великой энергетической — державой. Но предпочитают искать своё величие на других путях. Порою бесспорных — вроде первенства в информационных и других высоких технологиях. Порою сомнительных — вроде стремления навязывать свою волю всему остальному миру (что, как показывает многовековой опыт, всегда оборачивалось навязыванием воли всего остального мира). Но в любом случае простейший — сырьевой — путь к величию их не привлекает.

Суслов против Косыгина

   У нас уже была эпоха сырьевого великодержавия. Завершилась она немногим легче, нежели в южной конфедерации в 1865-м.

   Я описал эту эпоху ещё в 1996-м в статье «Кто виноват?» — здесь приведу лишь краткое изложение.

   Глубинные причины невозможности коммунистического — централизованного — управления экономикой целого государства установлены только в 1970-е годы (я кратко описал их в статье «Коммунизм и компьютер» — КомпьюТерра № 20/1996). Но интуитивно невозможность ощутили, как только СССР, выкарабкавшись из послевоенной разрухи, добрался до уровня сложности, в полной мере проявляющего эти причины.

   В 1950-м по инициативе Сталина открылась дискуссия об экономических проблемах социализма. В других тогдашних научных спорах выступление самого Сталина закрывало тему. Скажем, в дискуссии о проблемах языкознания после сталинской статьи единственной обсуждаемой темой осталась гениальность вождя. Здесь же случилось иначе — экономические его труды прочие спорщики восприняли всего лишь как очередное мнение опытного практика, подлежащее дальнейшему теоретическому разбору.

   Всесильные органы внутренней охраны не дремали. Двоих участников дискуссии арестовали и осудили. Но — по тем временам — баснословно легко: всего на пять лет лагеря общего режима, с правом условно-досрочного освобождения, без поражения в правах. В пересчёте на реалии брежневской эпохи — нечто вроде выговора без занесения в личное дело.

   Сталин при всех своих несомненных недостатках и сомнительных достоинствах был (как и я) марксистом — исходил из первичности экономики в решении любых общественных задач. Очевидно, он понял: серьёзный, без политических заклинаний, экономический анализ накопившихся проблем — единственный шанс найти подходы к их решению.

   Дискуссия шла и после смерти Сталина. В конце концов учёные пришли к выводу: необходимо — осторожно, плавно, под контролем центра — возродить рыночную экономику. План возрождения, достаточно полный и подробный для практической работы, составил в 1963-м киевский профессор Либерман.

   Хрущёв (чей опыт хозяйственного руководства был поменьше сталинского) не рискнул следовать столь сомнительному для правоверного коммуниста совету. Он предпочёл централизованные рывки — от целины до кукурузы, от замены отраслевого управления территориальным до разделения партийных органов на городские и сельские, от переваливания на Сталина всех грехов всей компартии до обещания построить коммунизм за двадцать лет.

   План, разработанный советскими экономистами, стал исполнять Косыгин, в октябре 1964-го сменивший Хрущёва на посту председателя совета министров. На двух последовательных пленумах ЦК КПСС в 1965-м он продавил постановления о введении элементов рынка в промышленности — в марте — и сельском хозяйстве — в сентябре.

   Оценка производства по прибыли, материальное стимулирование, право оптовой торговли, прочие естественные экономические меры сработали. Восьмая — косыгинская — пятилетка стала единственной за всю историю СССР, выполненной по всем основным показателям.

   Увы, Косыгин унаследовал всего одну из двух хрущёвских должностей. Партию возглавил Брежнев. Правда, на XXIV съезде КПСС доклад председателя совета министров — впервые с ленинских времён — был больше доклада генерального секретаря. Но высшая власть всё же принадлежала партии, а не сформированному ею правительству.

   Коммунистические идеолухи во главе с секретарём ЦК по идеологии Сусловым были против любых реформ. Их поддержали возрождённые после ухода Хрущёва отраслевые министерства. Особо бурным стало давление после легендарной Пражской весны 1968-го: вот, мол, к чему приводят послабления — к попытке строить социализм с человеческим лицом!

   В конце 1973-го вследствие Войны Судного дня катастрофически подорожала нефть. Открытое в 1960-х Самотлорское месторождение — в непролазных болотах на севере Сибири — внезапно превратилось из гиблого места, нерентабельного для промышленного освоения, в золотое дно.

   Пока невозможность централизованного управления была очевидна, Брежнев вынужденно поддерживал Косыгина. Теперь же дырки в экономике легко затыкались пачками нефтедолларов. И высшая партийная власть повернулась к хозяйственникам спиной.

   Очередные постановления ЦК (и совета министров — партийная дисциплина обязывает!) последовательно отменяли все достижения предыдущих лет. Материальные стимулы превратились в обязательные подачки, зависящие от чего угодно, только не от результатов собственной работы. Государство верстало планы независимо от реальных возможностей предприятий. Робкие попытки свободной оптовой торговли вновь сменились централизованным распределением едва ли не каждой гайки.

   Рецепт Либермана вполне осуществил только Дэн Сяопин — ему удалось пережить своих Сусловых. Не зря его зовут отцом китайского чуда.

   СССР же до поры до времени не замечал собственного застоя. Нефть покрывала затраты на импорт пристойно сшитых костюмов и нормально работающих станков. Разве что особо сложную технику нам не продавали — холодная война не прекращалась. Зато в рамках той же холодной войны мы щедро снабжали оружием потенциальных союзников по всему миру.

   Увы, по закону Саймона нефть подешевела уже в начале 1980-х. Пришлось возвращаться к косыгинским мерам. Горбачёв до конца 1986-го не сказал ничего, чего не было бы в докладе Косыгина в 1970-м. Но времени уже не было. Действовать пришлось в пожарном порядке — и стройный рецепт Либермана сменился хаотическими рывками, приведшими к обвалу. Та самая нефть, которая могла смягчить тяготы перехода к рынку, стала проклятием страны.

Закон Саймона

   Этот закон я поминал не раз. Так, на нём базируется вся моя статья «Золотые миллиарды». Процитирую кое-что из неё:

   «Впервые идея пределов роста человечества сформулирована в докладе, подготовленном под руководством Дерека Медоуза по заказу сообщества видных учёных и политиков — Римского клуба. Доклад «Пределы роста» нашумел немало. Но общеизвестной и общепризнанной в широчайших массах идея ограниченности возможностей Земли стала вследствие активной и эффектной агитации поборников охраны окружающей среды. Их вождь Пол Эрлих оказался не только неплохим биологом, но и блистательным пропагандистом.

   … Против прославленного профессора экологии Стэнфордского университета Пола Эрлиха выступил мало кому известный профессор экономики Мэрилендского университета Джулиан Саймон. Он заявил: раз по мере исчерпания ресурса его цена растёт, то задолго до этого исчерпания наука и инженерия найдут способ заменить его чем-нибудь подоступнее и поэтому подешевле. А чтобы доказательство было нагляднее, Саймон предложил пари: цена любого сырья в ближайшие десять лет упадёт.

   Эрлих принял вызов. Тем более что и условия пари были для него крайне выгодны. Он признавался победителем, если за десять лет подорожает хотя бы один из пяти выбранных лично им видов сырья.

   Для пари Эрлих выбрал пять металлов — довольно редких и совершенно необходимых. Вольфрам — основа жаростойких сплавов, необходимых энергетике, и керамики для металлообрабатывающих инструментов. Медь — протянутые по миру провода: линии связи, электропередачи, электродвигатели… Никель и хром — нержавеющие стали, защитные покрытия. Олово — защита консервных банок и медной посуды. Всё это отрасли необходимые и быстроразвивающиеся. По мере их роста цена сырья обязана вырасти!

   А через десять лет Пол Эрлих вынужден был публично заплатить Джулиану Саймону $10000 за проигранное пари. И никто из экологистов более не рискует этот вызов принять. Подвёл их технический прогресс.

   В момент заключения пари цены всех выбранных Эрлихом металлов росли. Поэтому инженеры искали способы обойтись без дорогого сырья. И нашли.

   Режущий инструмент теперь состоит в основном не из карбида вольфрама, а из корунда: окись алюминия составляет чуть ли не десятую долю земной коры, входит в любую глину, её запасов хватит миру на миллионы лет. По этой же причине алюминий потеснил медь из проводов. В системах связи медь сменило стекловолокно (сырьё — обычный песок). Слой олова на консервных банках стал тоньше в десятки раз — защиту их ныне обеспечивают прежде всего синтетические лаки. Усовершенствованы способы нанесения хромовых и никелевых покрытий: они стали плотнее — значит, можно их делать тоньше. Да и сплавы выработаны новые, с меньшей долей вольфрама, никеля, хрома.

   Конечно, этих металлов на Земле не стало больше (разве что никелевые месторождения нашлись новые). Но потребляют их куда меньше. И цена соответственно упала. Не помогла Эрлиху даже инфляция, как раз в десятилетие знаменитого пари весьма ощутимая: выбранные им металлы подешевели намного заметнее бумажных денег.

   … Экспорт невозобновляемого сырья всегда кажется привлекательным именно в расчёте на его подорожание по мере исчерпания. Но ещё ни разу расчёт не оправдался. И судя по работам Саймона, не оправдается и впредь.

   Между прочим, технический прогресс подвёл не только Эрлиха. Социальная программа кандидата в президенты Чили Сальвадора Альенде Госсенса была феерически щедра именно в расчёте на подорожание меди (Чили располагает чуть ли не крупнейшими в мире её запасами). Но медь начала дешеветь вскоре после избрания Альенде. А отменить щедрые посулы социалист во дворце ла Монеда, подпираемый слева коммунистами из правящей коалиции, не рискнул. И за три года довёл страну до такого разорения, что даже дисциплинированный генерал Аугусто Пиночет Угарте не выдержал и 11-го сентября 1973-го возглавил первый за добрую сотню лет мятеж чилийской армии — иначе андскую республику разорвала бы в клочья гражданская война».

   Правда, кое-кто считает: энергоносителей закон Саймона не касается — энергию ничем не заменишь. А будешь жечь уголь вместо нефти — борьба с золой и копотью съест весь выигрыш в цене.

   Между тем энергоисточники куда разнообразнее, скажем, алюминиевых руд.

   Правда, некоторые и впрямь недёшевы. Так, проект международного исследовательского термоядерного реактора — ИТЭР — был заморожен ещё при Клинтоне из-за дороговизны.

   Но эксперты сразу предсказали: как только нефть дойдёт до $50 за баррель, ИТЭР разморозят. Прогноз оправдался: $60 бушевских, при которых переговоры по ИТЭР возобновились, как раз равны $50 клинтоновским.

   И уголь — не всегда копоть. Подземная газификация, правда, имеет низкий КПД: из угольного пласта удаётся извлечь не более 2/3 заключённой в нём химической энергии. Зато на выходе — газ, по чистоте не уступающий нынешнему природному (и для химического синтеза удобнее).

   Углём не раз заменяли нефть. Придуманный бывшим неудачливым разведчиком Владимиром Резуном (ныне он фантаст — в жанре альтернативной истории — под псевдонимом «Виктор Суворов») советский захват румынских нефтепромыслов в 1941-м обездвижил бы разве что флот Германии: остальная боевая техника противника питалась бензином, синтезированным из угля, а начать войну с захвата Рура не смог бы не то что Сталин, но даже сам Резун.

   А есть ещё и битуминозные сланцы (их хватит на тысячелетия), и…

   Экономия энергии — тоже часть закона Саймона. За десятилетие после Войны Судного дня удельный расход топлива на отопление и автомобили упал в 2–3 раза. Что и стало едва ли не основной причиной удешевления нефти.

Бесчеловечная экономика

   Маргарет Хилда Робертс (более известная по фамилии мужа — Тэтчер) однажды указала: России для работы на нефтепромыслах и нефтепроводах требуется население не более 10–15 миллионов человек. Наши патриоиды почему-то решили, что она призывает к массовому истреблению граждан России — и праведно разгневались. На самом деле премьер-министр Великобритании, не понаслышке знакомая с сырьевой экономикой (в начале премьерской карьеры она боролась и с непомерными претензиями работников национализированной угольной промышленности, и с риском нидерландской болезни от нефтепромыслов у британского побережья), предостерегала нас от одной из главных сырьевых опасностей — ненужности собственного населения.

   В промышленной экономике каждый сам себе зарабатывает на жизнь, делая нечто полезное для других. Чем больше людей — тем больше возможностей заработка у каждого из них. Поэтому в промышленной экономике люди лишними не бывают. Доля безработных довольно скромна (даже в кризисные периоды редко зашкаливает за 10 %) и всего лишь обеспечивает быструю перестройку на новые, более перспективные, направления деятельности.

   Чем больше людей, тем легче наладить разделение труда, тем глубже специализация каждого работника. Значит, выше его производительность — и тем самым производительность всего хозяйства. Промышленная экономика при увеличении населения наращивает эффективность.

   Это, конечно, идеальная схема. Но реальная жизнь не уходит от неё слишком далеко. Промышленная экономика — при всех ужасах периода её становления, послуживших основой самых патетических глав «Капитала» Маркса — в целом способствует росту населения и его благосостояния.

   В экономике постиндустриальной картина сложнее. Основную прибыль обеспечивают сравнительно немногочисленные творцы и организаторы. Прочие — нетворческие — граждане нужны лишь для обеспечения их деятельности. Казалось бы, здесь много народу не нужно?

   Но очень уж разнообразны потребности творца. Обеспечивать их нужно всесторонне. Значит, и вспомогательный персонал должен быть изобилен.

   Какому-нибудь Гейтсу или Спилбергу невыгодно наклоняться за уроненным бумажником, даже если тот лопается от стодолларовок: за потраченное время он успел бы заработать куда больше. Поэтому в постиндустриальной экономике даже уборщица получает немалую долю общего процветания.

   В сырьевой экономике картина прямо противоположная.

   Размер сырьевой кормушки фиксирован. Отправь на Самотлор или Ямал вдесятеро больше буровиков — общий запас в подземных кладовых не вырастет ни на кубометр. Правда, добыть его удастся и впрямь быстрее — но тоже не вдесятеро: проницаемость подземных пластов не бесконечна, так что добыча ограничена скоростью просачивания.

   Стало быть, чем меньше людей соберётся вокруг сырьевой кормушки, тем больше достанется каждому из них.

   Не зря одна из первых серьёзных монополий промышленной эпохи возникла как раз вокруг нефти. Основатель треста Standard Oil Рокфеллер действовал самыми жёсткими методами. Он не только скупал скважины у конкурентов, но и запугивал тех, кого не удавалось сразу склонить к продаже по дешёвке. Кого-то он разорял, закупая у местных железнодорожных компаний все рейсы (в ту пору трубопроводов ещё почти не было, и нефть перевозили обычным транспортом — чаще всего даже не в цистернах, а в обычных бочках). Кого-то из конкурентов просто убили (хотя заказчиков формально не установили).

   Похоже, бил Рокфеллер и по России. На рубеже XIX–XX веков крупнейшие в тогдашнем мире бакинские нефтепромыслы процветали. Рабочие, конечно, жили бедно — но куда лучше большинства коллег в других регионах и отраслях. Тем не менее там разразилась одна из грандиознейших забастовок. Причём сопровождаемая массовым вандализмом: загорались скважины, ломались насосы, перекапывались дороги, по которым вывозилась нефть… Стачка прекратилась, когда почти всю долю мирового рынка нефтепродуктов, ранее занятую Манташевыми, Нобелями, Ротшильдами, захватил Рокфеллер.

   Рокфеллер стал одним из первых объектов применения антимонопольного законодательства. Я против вмешательства государства в хозяйственную жизнь: монополию проще всего ограничить, убрав другие ограничения — например, открыв доступ на рынок аналогичным монополиям со сходными товарами. Но если монополия удерживается уголовными приёмами, а доказать преступление не удаётся — возможно, и антимонопольные законы пригодятся.

   Вдобавок сырьевые кормушки не бездонны. Человечеству в целом это неважно: по закону Саймона любому дефициту найдётся замена. Но каково хозяевам кормушки? Они-то останутся у разбитого корыта. Вот и стимул ни с кем не делиться, а копить на чёрный день.

   В СГА такие накопления — налоговая скидка на возможное истощение недр — долгое время были узаконены. Президент Кеннеди пытался отменить скидку ввиду роста геологических знаний: подземные запасы теперь оцениваются куда точнее, чем в эпоху появления закона. Есть мнение о причастности крупнейших нефтепромышленников СГА к убийству Кеннеди.

   У нас проблема численности населения не сходит с повестки дня ещё с советских времён. Застой на нефтедолларовой почве сопровождался явным падением рождаемости не только потому, что современное общество предпочитает качество детей их количеству. Сказалось и заметное замедление многих отраслей нашей промышленности.

   Президент Путин в трёх посланиях — в 2000-м, 2003-м, 2006-м — подчёркивал остроту демографических сложностей. В 2006-м даже предложил изрядные по российским меркам доплаты за детей. Но министр финансов тут же уточнил: основная масса доплат — не ранее 2010-го. Оно и понятно: нынче у нас экономика сырьевая — люди ей не нужны.

Примитив

   Сырьевой экономике не нужно не только высокое количество людей. В их высоком качестве она также не нуждается.

   Я уже писал: ЮКОС для совершенствования системы управления промыслами создал отдельную компанию СибИнТек. Но не зря она уже много лет независима. Объём задач, связанных с нефтедобычей, слишком мал для многолетней работы сотен специалистов по информационным технологиям. Да и сложность этих задач, мягко говоря, далеко не рекордная в нынешнем высокотехнологичном мире.

   А ведь ЮКОС — один из лидеров отрасли. Прочие наши нефтедобытчики довольствуются куда менее сложным управлением. Да и газ, и уголь, и прочие подземные сокровища добываются далеко не самыми сложными сегодня машинами и методами. Причина очевидна: разнообразие условий работы в сырьевых отраслях, не говоря уж об их готовой продукции, несравненно меньше разнообразия условий и продуктов прочих производств.

   Правда, есть ещё тонкая наука геология. Ей приходится единым взглядом охватывать всё богатство земных ландшафтов и подземных пластов. Соответственно она куда сложнее отдельных сырьевых производств. А некоторое время геология и вовсе вела многие другие науки за собою. Так, древние — давно вымершие — формы живых существ обнаруживались в карьерах и шахтах с незапамятных времён. Но идея биологической эволюции (а тем более — эволюции на такой медленной и ненадёжной основе, как естественный отбор) могла возникнуть лишь после того, как геологи установили, сколькими десятками и сотнями миллионов лет отделены друг от друга некоторые ископаемые остатки.

   Увы (хотя скорее — ура!), эпохи меняются не только за миллионолетия. Ныне погоду в познании делают науки, на чьём фоне геология проста, как мажорная гамма на фоне симфоний Шнитке. Даже компьютеры, ищущие картину недр по сейсмограммам (записям волн, прошедших через множество подземных слоёв), куда слабее тех, что прогнозируют погоду или анализируют снимки следов разлёта продуктов столкновения элементарных частиц.

   Да и технический инструментарий геологии — по нынешним меркам далеко не чудо изобретательности (хотя когда-то требовал изрядного напряжения творческих сил). На моей памяти геология в последний раз вела за собою в середине 1970-х: тогда впервые в истории техники требования к выносливости транзистора для геологических нужд оказались жёстче условий Пентагона — прибор из этих транзисторов должен был погружаться в глубинную скважину.

   Раз столь скромны требования науки — ясно: связанная с нею техника не обязана блистать совершенством. Буровые установки — основной инструмент нефтедобычи — принципиально не отличаются от прототипов едва ли не вековой давности. Разве что фрезерную головку тогда двигали, вращая всю колонну труб, погружённых в скважину, а сейчас двигатель — электрический или гидравлический (движимый напором глинистого раствора, вымывающего из-под земли раскрошенный камень) — прикреплён прямо к головке, и колонна неподвижна. Но и это — по-моему, последнее качественное — новшество журналисты воспевали ещё в пору моего детства, полвека назад.

   Материалы буровых комплексов, труб и насосов для добычи и перекачки, совершенствуются постоянно. Но, увы, не по запросам сырьевиков — те просто используют достижения иных сфер. Последнее новшество отрасли — многослойные сварные трубы для газопроводов — всего лишь побочный эффект от совершенствования технологий электросварки для совершенно иных целей: легендарный разработчик большинства нынешних методов сварки Евгений Оскарович Патон начинал как мостостроитель (в Киеве через Днепр перекинут — и доселе активно используется — созданный им сварной мост, именуемый «мост Патона»), а главный прогресс электросварки со времён Великой Отечественной неразрывно связан с танкостроением.

   Итак, сырьевая отрасль не нуждается в таком скором прогрессе, какой ныне характерен для прочих видов человеческой деятельности. В то же время сырьевикам не хочется отставать. И от них постоянно исходит стремление (пусть не явное, а только подсознательное) притормозить остальных.

   Само по себе это ещё не страшно. Но к сырьевому торможению неизменно присоединяются чиновники.

   Одними командами, без глубокого проникновения в суть дела, сложное производство — не говоря уж о научном исследовании — не управляется. Знаменитый американский генерал Лесли Гровс, руководя Манхеттенским проектом по созданию ядерной бомбы, благоразумно не вдавался ни в какие тонкости работы учёных и инженеров, а ограничился лишь снабжением да охраной свежепостроенных наукоградов — и то учёные постоянно возмущались сложностями информационного обмена в условиях секретности. А не менее знаменитый генерал Аугусто Пиночет Угарте отдал ученикам чикагского экономиста Милтона Фридмана всё управление экономикой Чили — и до сих пор остаётся едва ли не единственным латиноамериканским диктатором, которого после ухода от власти добрая половина страны вспоминает с благодарностью.

   Но в дела простого хозяйства так и тянет вмешаться. Мол, какие сложности в той же нефтедобыче? Пробурил — и качай.

   Сложностей, конечно, хватает и здесь. И технических, и организационных: вспомните частные скважины казённого ЮКОСа. Но осознаётся это лишь после того, как старые грабли разобьют новые лбы.

   Чиновнику, чей аппетит распалён страстью ко вмешательству в чужие дела и лёгкостью наживы, мешает любой, чьего ума хватит для предвидения последствий командования бизнесом. Отсюда бессчётные манёвры в сторону ухудшения образования — от Болонского процесса в Европейском Союзе (чья бюрократия контролирует в экономике куда больше нынешней российской) до Единого Государственного Экзамена, подменяющего понимание зазубриванием.

Разорительная кормушка

   Сырьевая экономика равнодушна к убыли населения и толкает к массовому поглупению. Но может быть, она хотя бы способна пристойно кормить тех, кто — невзирая на все заботы сырьевиков и неразрывно связанных с ними чиновников — всё же выживет?

   Ближневосточные нефтедобытчики процветают уже тридцать лет. Правда, некоторые диктаторы — вроде свободного (пока) Муамара Каддафи, арестованного Саддама Хусейна или покойного Рухоллы Мусави Хомейни — извели немалую долю доходов на воплощение личных представлений о лучшем устройстве мира. Но даже народы, попавшие под их власть, живут явно лучше соседей, не располагающих сырьевым изобилием.

   За три моря можно и не ходить. Со времён Войны Судного дня, сделавшей Персидский залив золотым дном, колебания нефтяного рынка прямо откликаются на наших кошельках. Брежневское и путинское благополучие — очевидное следствие дорогой нефти. Перестройка и дефолт вызваны её дешевизной.

   Только едва ли не все серьёзные экономисты дружным хором говорят: обвал российского рынка ценных бумаг в 1998-м вызван не столько падением нефти, сколько массовыми спекуляциями в расчёте на исполнение российской властью непомерных социальных обязательств при неизбежно низких — ради развития производства — налогах (об одном аспекте этих спекуляций я тогда же писал в «Дефляция или инфляция? (Экономика — наука парадоксальная)»). Да и последующий быстрый рост нашей промышленности явно не связан с нефтью: троекратная девальвация рубля в одночасье сделала собственное производство и экспорт рентабельными.

   Более того, когда нефть вновь начинает дорожать, российское промышленное производство соответственно падает. К концу перестройки налёт Саддама Хусейна на Кувейт и последующее наказание разбойника оживили нефтяной рынок. Но развал советской экономики только ускорился. Да и нынешнее нефтяное благополучие обернулось застоем в большинстве несырьевых отраслей. На политических вершинах несколько лет всерьёз обсуждают идею казённых инвестиций в промышленность: мол, сколь ни неизбежна их неэффективность — но удушье от нидерландской болезни и того хуже.

   Центральный банк России героически сражается с одним из множества неизбежных следствий сырьевого изобилия — ростом курса рубля.

   Российские нефтяники получают всё больше иностранной валюты. И изрядную её часть несут на внутренний рынок. Ведь немалую долю их потребностей невыгодно — а то и просто невозможно — удовлетворить импортом. В самом деле, не понесёшь же свою квартиру на уборку в Молдавию. Да и летать к парижским парикмахерам даже обитатели Рублёвки могут не каждый день — пусть денег на это и хватит, но времени уходит многовато.

   Итак, в стране есть заметная прослойка, сквозь которую протекает мощный поток денег. Эта прослойка готова щедро платить за всё, что ей нужно. И цены растут — увы, не для одних нефтяников, но и для простых смертных. Потребности магнатов далеко не во всём отличны от потребностей простых смертных. Соответственно дорожают не только чудеса роскоши вроде рябчиков или ананасов в шампанском, но и многие товары и услуги повседневного потребления.

   Казалось бы, очевидная защита от этой напасти — как раз рост курса рубля. Пусть нефтяник нафарширован долларами, как гусь яблоками — но за ту же уборку или причёску ему приходится расплачиваться рублями. Вот пусть и покупает рубль по доллару, а то и по сотне за штуку — тогда рублёвые цены не будут расти вместе с нефтью и бить по карману всех, кто к ней не причастен.

   Увы, всё вовсе не так просто. Немалую долю товаров, необходимых внутри России, приходится покупать за рубежом. Ведь разделение труда наращивает его производительность. Значит, ни одной стране в мире — даже самой великой — не может быть выгодно изготовлять у себя всё необходимое. Но чтобы купить — надо продать. Если растёт рубль — всё, что мы производим своими руками, в пересчёте на другие валюты дорожает. И остаётся продавать только то, что выкопано из природных кладовых. Сырьевая ориентация экономики углубляется. Ещё одно проявление нидерландской болезни.

   Центральный банк изворачивается. Массированно скупает лишние доллары. То есть в оборот поступает куда больше рублей, чем нужно для обслуживания внутренних потребностей экономики. Рубль падает — что на первый взгляд и нужно. Но уже второй взгляд упирается в пагубные последствия инфляции.

   В вышеупомянутой статье «Дефляция или инфляция?» я писал о них довольно много. Поэтому здесь упомяну лишь самое парадоксальное. По мере удешевления денег от них стараются избавляться чем побыстрее. Их оборот ускоряется — и цены растут быстрее, чем номинальная масса денег. Чем больше денег вбрасывается в экономику, тем острее потребность в них.

   Страны Персидского залива, казалось бы, избавлены от таких сложностей. Но дорогой ценой. Они не заботятся о собственном производстве. Разве что Саудовская Аравия развернула у себя выращивание пшеницы. Затея откровенно разорительная — за деньги, уходящие на орошение и удобрения, можно в более благодатных краях купить той же пшеницы в десятки раз больше. Но шальные нефтедоллары можно и не считать. Всё равно львиную их долю — всё, не вложенное про запас в акции западных (не избалованных денежными потоками) предприятий — проедают. Так отчего бы не поесть красиво!

   Мы бы, наверное, тоже могли жить только на доходы из недр — если бы нас в расчёте на тонну нефтяных запасов было не больше, чем арабов. Но раз уж в России до сих пор живёт куда больше народу, чем во всём арабском мире (в том числе и обделённом нефтью), то рассчитывать на милость природы нам не приходится. Надо жить делами своих рук и — главное — своих умов.

Доллар и баррель

   От победы демократов на выборах 2006-го года в СГА я (как и многие эксперты) ждал роста доллара и падения нефти. Но когда я это пишу, картина противоположная. Нефть — после мелких зигзагов — довольно уверенно растёт. Доллар же падает темпами, каких уже несколько лет не видано.

   Уинстон Леонард Спенсер Чёрчилл сказал: хороший политик должен предсказать, что случится через неделю, год, десятилетие — а потом убедительно объяснить, почему этого не случилось. Последую его совету.

   Уже добрых полвека в СГА противоборствуют два пути развития хозяйства. Классический: всё производить у себя; чем побольше экспортировать; жить на доходы от производства. Постиндустриальный: самим только разрабатывать новинки; производить там, где дешевле; жить на лицензионные отчисления от производителей. С классической экономикой исторически связаны в основном республиканцы, с постиндустриальной — демократы.

   Увы, в постиндустриализме место только творцам (да сфере обслуживания: не везти же квартиру на Филиппины для подметания). А кто готов 8 часов в день стоять у конвейера, но не умеет каждодневно изучать новое — остаётся не у дел. За республиканцев уже голосуют рядовые рабочие — ещё недавно оплот демократов.

   Зато на постиндустриальных творцов трудится весь остальной мир. Лицензионных сборов хватает, чтобы пособия по безработице в СГА были куда щедрее зарплат во многих довольно развитых странах. За демократов — не только творцы, но и, например, негры, благодаря тем же демократам получившие право уже в нескольких поколениях жить за счёт налогоплательщиков.

   Экспортёрам удобна недооценка их валюты: зарубежную выручку они обменяют на большее количество своих денег, легче погасят производственные расходы, получат лучшую прибыль. Творцам полезен рост курса: при фиксированной договором лицензионной ставке они лучше заработают в реальном исчислении, смогут больше купить за рубежом. Со времён валютного кризиса конца 1960-х, отменившего золотое обеспечение (ибо золота уже не хватало на покрытие сколько-нибудь заметной доли мирового товарооборота), демократы стараются поддержать доллар, республиканцы его обесценивают.

   Когда деньги дешевеют, их стараются вложить в ценности потвёрже. Купишь другие валюты — а вдруг их эмитенты тоже поддержат своих экспортёров? В сложные дни растёт спрос на товары массового потребления: их — в отличие от валюты — всегда можно сбыть (и обычно с выгодой).

   Самый ходовой нынче товар — нефть. Фьючерсные контракты на неё заключают в основном не ради потребления. Из дешевеющих долларов капитал перекладывается в чёрное золото.

   Экономике СГА это вроде невыгодно: она весьма энергоёмка — так, затраты на кондиционирование воздуха в Калифорнии сопоставимы с отоплением всей России. Но в розничной цене углеводородного топлива (как и алкогольных напитков) основную долю составляют налоги. Чуть снизив их, правительство СГА делает цену терпимой. А вот Европейский Союз, где социальная политика активнее и налогов на неё нужно больше, страдает от дорогой нефти куда сильнее, и конкурентоспособность экспорта из СГА растёт.

   Нынешний президент СГА — стойкий борец за классику. Среди первых решений Буша — ограничение импорта стали. Поддержан низ технологической пирамиды (да вдобавок американская металлургия по мировым меркам устарела). Ущемлены интересы технологий повыше: скажем, лицо страны во многом определяет металлоёмкое автостроение. Убыток СГА в целом оценивается миллиардами. Но в рамках партийных интересов Буш прав: чем примитивнее технология, тем больше в ней доля приверженцев республиканцев. А уж автозаводы — давняя вотчина демократов: ударив по ним, Буш ничего не потерял.

   Но запретительные пошлины — инструмент тактики. Стратегическое средство давления на конкурирующие страны — подорожание нефти. Буш при первой возможности под сомнительным предлогом продолжил начатое отцом давление на Ирак, довёл его до военной победы и послевоенной разрухи. Паралич громадных нефтепромыслов — прекрасный способ поднять цену.

   Личные средства Буша вложены в нефтеторговлю. Поддерживая партийную политику, он и сам в накладе не остаётся.

   Высокотехнологичные отрасли, впрочем, от дорогой нефти не слишком страдают. Доля расходов на энергию в цене, скажем, микропроцессора достаточно скромна, чтобы не влиять на конъюнктуру. А уж лицензионные отчисления и вовсе почти не зависят от нефтяного рынка — все убытки достаются тем, кто по лицензиям производит продукцию.

   Даже падение доллара не особо мешало творцам. Их расходы на внутреннем рынке (скажем, на оплату услуг) менялись пропорционально доходам от лицензий. А основной импорт — из Китая: юань жёстко привязан к доллару.

   Поэтому борьба Буша за подорожание нефти долго не вызывала жёсткого отпора. Но в конце концов дороговизна импорта из Европы и Японии прижала жизненный уровень в СГА достаточно, чтобы народ забеспокоился. Да и армейские потери малоприятны — особенно ради дефицита нефти. На выборах 2006-го республиканцы стали меньшинством в обеих палатах парламента.

   Рычаги же исполнительной власти у Буша пока остались. Уволив министра обороны, он не намерен выводить войска из Ирака (да и рискованно оставлять без надзора осиное гнездо терроризма, им же разворошённое): нефтяной дефицит остаётся под республиканским контролем. И статистика экономики СГА неутешительна: дорогой импорт уже мешает развивать экспорт. Значит, доллары нужны меньше — на них уже не всё купишь.

   Биржевые надежды на последствия победы демократов пока не оправдались. Падение доллара, задержавшееся в ожидании выборов, навёрстывает темпы. И нефть дорожает, поддерживая личное благосостояние Буша.

   Ждём президентских выборов 2008.11.04…

Сырьевик и чиновник

   Интересы индустриальной и постиндустриальной экономики противоположны далеко не во всём. Даже самые изощрённые изобретения пока нуждаются в конвейерном производстве: методы дублирования предметов на уровне элементарных частиц ещё не вырвались со страниц теоретических трудов.

   Зато в отношении к чиновникам экономические стратегии прошлого и будущего качественно различны.

   Добыча сырья сравнительно примитивна. Даже первые его переделы — выработка энергии, электролиз алюминия, изощрённые стальные сплавы — куда проще автостроения, не говоря уж об электронике. А конвейерная сборка сколько-нибудь сложной конструкции требует согласования стольких производств, что из единого центра ими управлять невозможно.

   Ещё в 1996-м я опубликовал «Коммунизм и компьютер» — перевод с математического языка на человеческий нескольких старых работ выдающихся советских математиков, академиков Глушкова и Канторовича. Из них следует: по мере развития экономики, роста её разнообразия централизованное управление оказывается технически неосуществимым, а любые попытки его — разорительными для страны.

   Прогресс индустриальной экономики — а уж тем более переход в постиндустриальную фазу — оставляет не у дел целые армии чиновников, искренне стремящихся добиться от хозяйства наилучших результатов. Единственной возможной целью чиновничьей работы оказывается личное обогащение. Чем современнее экономика, тем щедрее в ней почва для коррупции.

   Этому есть контрпримеры. Так, в СГА, продвинувшихся в постиндустриализм далее прочих, коррупция сравнительно умеренна. Тамошняя экономика развивается достаточно давно и плавно — и успела по ходу дела отработать способы умерения чиновного аппетита. Нам же, до недавнего времени вовсе не имевшим дела с рынком, приходится в одночасье постигать все его ловушки — в том числе и высокотехнологичные.

   Сырьевая экономика тоже предоставляет лихоимцам немалые возможности. Под землю заглянуть трудно, и многие нормативы определяются на глазок. Украсишь чиновный глаз очками из банкнот — он и увидит то, что тебе нужно.

   Глаз же слишком пристальный можно и навсегда закрыть. Вспомните судьбу президента Кеннеди, слишком заинтересовавшегося налоговой скидкой на риск внезапного истощения недр. Впрочем, этакая управа на чиновников не только у сырьевиков есть. Нечто вроде знаменитой техасской вежливости: в своё время в тех краях мишенями становились не только за грубость, но и за хищничество.

   Но всё-таки сырьевикам легче. У них внешних связей меньше. Значит, проще завязать контакты со всеми, кто может помешать работе. А вот высокотехнологичное производство при всём желании не сможет подкупить всех способных поставить палки ему в колёса: слишком уж их много.

   Бьёт коррупция и по малому бизнесу. Слишком уж легко разорить скромную мастерскую даже единственной взяткой. А ведь малый бизнес, помимо прочего, ещё и опора для тех же высоких технологий. Разнообразие и скорость перенастройки куда легче и надёжнее обеспечить множеству мелких самостоятельных производителей, нежели централизованным монстрам вроде легендарного Уралмаша, тяготеющим к натуральному хозяйству.

   Выходит, высокие технологии несовместимы с обилием чиновников. Сырьевое же хозяйство уживается с ними без особого труда.

   Отсюда — очевидный стимул к совместному избавлению от конкурентов. Возникает странный с общеэкономической точки зрения симбиоз. Отсталые звенья хозяйства и ненужные звенья управления объединяются, дабы затормозить прогресс, помешать переходу экономики в целом на более высокий уровень, то есть в конечном счёте помешать и самим себе.

   По американской поговорке, маленький кусок большого пирога больше, чем мелкий пирог целиком. Ассортимент любого нынешнего магазинчика средней руки богаче легендарной 100-й секции ГУМа советских времён, где отоваривались по особым спискам сотрудники ключевых звеньев аппарата.

   Но многим куда приятнее следовать выражению Гая Юлия Цезаря: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме». Они даже не задумываются: фразу эту мы помним лишь потому, что Цезарь и в Риме стал первым.

   Я сам не раз изумлённо наблюдал желание быть первой лягушкой в болоте. Так, в январе 2003-го я опубликовал (в специальном издании, рассылаемом всей российской политической и экономической верхушке) «Соберёмся!» — бизнес-план очередного воссоединения Украины с остальной Россией. В крупном выигрыше оставались все заинтересованные стороны. Но по законам экономики с ростом рынка растёт и роль на нём высоких технологий. То есть сырьевики оказались бы на втором плане. Чиновникам же приходилось ещё хуже: для воссоединения надлежало отменить многие законы, выгодные лишь бюрократам, а после него и подавно начинался неизбежный рост реальной — а не демагогической — демократии. Об этих последствиях я честно предупредил в статье. Но принимать решение об осуществлении плана должны были чиновники, а оплачивать — сырьевики. Они «не заметили» публикацию. Российские высокие технологии всё ещё лишены рыночного простора, необходимого для их реанимации.

   Впрочем, в ближайшем будущем — с концом республиканского президентства в СГА — нефтяной рынок (а с ним и засилье чиновников) всё равно рухнет. Так же, как рухнул при демократе Клинтоне в 1998-м — для нас это обернулось августовским дефолтом. Об этом я тоже предупреждал в статье — но адресаты то ли не поверили, то ли решили «хоть час, да наш».

   К этому надо готовиться уже сейчас. В частности, научить какую-нибудь вменяемую партию защищать интересы высоких технологий — и (как в СГА в 2006-м) в декабре 2007-го на думских выборах обеспечить ей большинство.



Впервые опубликовано (в виде цикла кратких заметок) в двухнедельнике «Бизнес-Журнал» с ноября 2006-го по январь 2007-го

© 2006.12.01.17.53, Анатолий Вассерман

Перепечатка без предварительного согласия (но с последующим уведомлением) автора допускается только в полном объёме, включая данное примечание.


Оглавления тем: | Текущей; | Объемлющей. | Прочие любимые места в Интернете.